«Я простой человек». Эту фразу я слышу всю жизнь. «Простой воспитатель», «простой шофер», «простой врач». Произносится это с какой-то обреченной гордостью, как диагноз, поставленный при рождении. Будто вместе со свидетельством о рождении выдали справку: «Лишен способности думать. Освобожден от необходимости делать выводы. Не обязан разбираться в политике».

Врачу, конечно, не обязательно быть инженером, а сапожнику – кулинаром. Но как можно прожить жизнь, не понимая устройства общества, в котором живешь? Как можно переложить ответственность за собственную судьбу на некое мифическое «начальство», которое будто бы знает, как надо, и живет не своими интересами, а нашими?

Впрочем, русская литература XIX века построена на этом. Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой – вся галерея «маленьких людей», страдающих от социального бесправия, от собственного малодушия, от неспособности защитить себя. И, как правило, в конце осознающих напрасность своей жизни. Мы привыкли им сочувствовать.

И защищали. Декабристы, Герцен, Чернышевский, Ленин – цепочка пробуждений, о которой с горькой иронией писал Наум Коржавин: «Декабристы разбудили Герцена. Он недоспал. Отсюда все пошло... Какая сука разбудила Ленина? Кому мешало, что ребенок спит?» Мы знаем последствия этой заботы о «простом человеке»: гражданская война, голод, сталинские репрессии.

Чехов увидел в «простом человеке» нечто иное. Не жертву обстоятельств, а стратегию выживания. Быть маленьким удобнее. Подчинение всегда дает готовый ответ: «Я выполнял приказ». Начальника, царя, генсека, президента, губернатора – неважно. Главное, что ответственность не моя.

Мировая литература знает и другую стратегию – наблюдение со стороны при полном понимании происходящего. Два нобелевских лауреата середины XX века показали ее с пугающей ясностью. Юрий Живаго у Пастернака плывет по течению революции и гражданской войны, спрятавшись в футляр самоизоляции. Не участвует в политической борьбе, только наблюдает. И в этом течении незаметно, тихо исчезает. Мерсо у Камю в «Постороннем» своим равнодушием ко всему не спасается ни от размышлений о жизни, ни от казни за убийство.

Обе судьбы напоминают судьбы многих в России.

В периоды автократии «простой человек» становится удобным маркером, образцом поведения для остальных. Важны преданность, подчинение, исполнительность. Сегодня вернисаж «простых учителей, преподавателей, нотариусов» можно наблюдать на избирательных участках. Знание закона заменено отсылкой: «Так сказал председатель». «Так велели на работе». Вполне солидные люди с образованием и должностями фотографируют бюллетени с объяснением: «Нам велели».

Можно долго рассуждать о психологии подчинения, о выученной беспомощности. Но, кажется, каждый человек где-то внутри осознает, что истоки этого подчинения – в нем самом. Возможно, даже мучительно переживает. Но бездействует.

Последствия массового присутствия в обществе удобного «простого человека» катастрофичны. Утрата инициативы рождает пассивность и безверие. Не только в себя, но в общество, в государство, в его институты. Людьми овладевает оцепенение, страх быть замеченным, страх выделиться. Это рождает коррупцию, социальное неравенство становится нормой, сила заменяет право. А закон превращается в знакомое «дышло: куда повернул, туда и вышло».

Самые тяжелые потери в такие времена несет именно этот удобный «простой человек». Теряя развитие общества, качество жизни. Не только своей, но детей и внуков.

Меняющемуся миру нужны не простые и удобные люди, а сложные и неудобные. Те, кто принимают ответственность за себя, за общество, за планету, одиноко вращающуюся в космосе и зависящую исключительно от разума населяющих ее людей.

Даже если эти люди живут в деревне с дворняжкой.